Russian writers

"Москва-Петушки", "Вальпургиева ночь, или Шаги командора", "Василий Розанов глазами эксцентрика"... Вряд ли кто-то не слышал о коктейле "Слеза комсомолки" или о единственной фразе в главе "Серп и Молот - Карачарово".
У Венички переплетаются раблезианское веселье, острота гоголевского видения, патетическая жестокость Кафки... - и тем не менее Веничкина манера письма, "собственная", до которой он добрался, по его словам, к 1970 году, до сих пор остается неповторимой и таковой останется навсегда. "Наше завтра светлее, чем наше вчера  и наше сегодня.  Но кто поручится,  что наше послезавтра не будет хуже нашего позавчера?" Никто и ничто не ускользают от его насмешки, все трансформируется в огромный фарс, который нарастает, раздувается, становится мороком, болью и страшно взрывается в конце. Веничкин смех - высшая форма отчаяния Человека во Вселенной, где все должно происходить "медленно и неправильно, чтобы не успел  загордиться человек, чтоб человек был грустен и растерян."

"...И, выходя в переулок, сказал : "Разве это жизнь ? Это колыхание струй и душевредительство". Божья заповедь "не убий", надо думать, распространяется и на самого себя ("Не убий себя, как бы ни было скверно"), но сегодняшняя скверна и сегодняшний день вне заповедей. "Ибо лучше умереть мне, нежели жить", - сказал пророк Иона. По -моему, тоже так".
Венедикт Ерофеев умер от рака горла 11 мая 1990 года.

Venedikt Erofeev is one of the best Russian writers of the second half of XX century. In 1970 Erofeev wrote his best known work "Moskva-Petushki" - translated as "Moscow to the End of the Line", which is generally considered his masterpiece.
This is a story about mercy. Erofeev's characters were drunks, but drunks who in their suffering knew grace, not Western anti-heroes but soviet updates of Russian holy fools. Nothing escapes from his derision - being disrespectful is generally proper for the drunks.
In "Moskva-Petushki" Erofeev (both author and narrator have the same name, heightening the autobiographical tone of the book) is the Dante of the Moscow commuter rail. He stumbles from bar to bar and a purgatory of the "thirteen varieties of Soviet vodka". Then, it's onto the train, which takes him some thirty stops from Kursk station to the "end of the line" at Petushki where he has to meet his Beatrice. But (unlike Dante) Erofeev never seems to arrive...

Erofeev received no official recognition from the Soviet establishment. And though his works circulated underground, he did not fit the mold of the Soviet dissident writer a la Solzhenitsyn. Venedikt Erofeev is dead of throat cancer on May 11, 1990.

За год жизни во Франции я страшно истосковалась по России. Когда было совсем невмоготу - перечитывала трехтомник Довлатова. В общей сложности - раз пять, не считая периодических перелистываний и открываний наугад. И пока читала - чувствовала себя дома, в своей стихии, стихии родного юмора и языка. Довлатов - это мы и есть. В его книгах - вся наша трагикомическая, нелепая и тем не менее любимая здешняя жизнь.
"Читать его легко... Я проглатывал его книги в среднем за три-четыре часа непрерывного чтения : потому что именно от этой ненавязчивости его тона трудно было оторваться. Неизменная реакция на его рассказы и повести - признательность за отсутствие претензии, за трезвость взгляда на вещи, за эту негромкую музыку здравого смысла..." (Иосиф Бродский)

Довлатов умер в 1990 году в Нью-Йорке. "Столь кошмарного конца - в удушливый летний день в машине "скорой помощи" в Бруклине, с хлынувшей горлом кровью и двумя пуэрториканскими придурками в качестве санитаров - он бы сам никогда не написал : не потому, что не предвидел, но потому, что питал неприязнь к чересчур сильным эффектам" (Иосиф Бродский)

Sergei Dovlatov is one of the best story-teller of russian literature and one of the few Russian emigres whose writings had found a wide readership in North America. As a result of publicity in the West, Soviet officials released Dovlatov from jail on condition that he leave the country. Dovlatov arrived in the United States in 1979.
"The Invisible Book: Epilogue", his first book to appear in English translation, concerns his struggle to get his fiction published in the Soviet Union. Focusing on Soviet life during the 1960s and 1970s, Dovlatov's novels in English translation include "The Compromise", "The Suitcase", "The Zone", "Ours: Russian Family Album", "A Foreign Woman"... Some of his short stories appeared in the New Yorker between 1980 and 1982.

Here's some quotations from american critics :
* In his books he captures the cynicism, emptiness, irony, isolation and dissonance of life in Soviet Russia. All his work is of powerful literary force and profound human awareness.
* This novel is one of inspired madness, pathos, and frontier low humor ... an unexpectedly compassionate vision of contemporary Soviet life.
* Dovlatov is laconic almost to a fault. Because he so resolutely avoids overt emotion, the stories occasionally tend to glide on the anecdotal surface; the jokes, just once in a while, get glib. Most of the time, though, the restraint works as a refreshing antidote to the excesses of the events described.
* The book, tightly written but marred by a rough translation, is a lament on human perversity, expressed with bitterness, sarcasm, and black humor.

"In his diaries Dostoevsky wrote that he was always surprised when the adjective "brave" was added to the word "general". After all, the very title general implies bravery. A cowardly general is an absurdity, nonsense. The same thing can be said about a writer's honesty. An honest writer sounds absurd, because a dishonest writer isn't a writer at all." (Sergei Dovlatov)

Sergei Dovlatov died of heart failure, August 24, 1990, in Brooklyn, NY.

"В деревне Бог живет не по углам..." - Бродский вошел в мою жизнь с этими строчками. Мне было 22 года, а Бродский написал это стихотворение, когда ему было 24. В стихах Бродского есть удивительная музыка - их хочется читать немного нараспев, слиться с их ритмом. Они чем-то похожи на классическую камерную музыку в современной обработке. Конечно, каждому услышится что-то свое, и здесь вы можете просто побыть наедине с его стихами...

Brodsky's poetic oeuvre is large and extraordinarily diverse - indeed, he was a poet of staggering energy. Abroad he applied that energy to the creation of an even greater literary self - one critic has called him an "intellectual conquistador".
In the U.S. he became a brilliant essayist, often writing separate and markedly different versions of the same essay in Russian and English. And quite unlike almost all of his contemporaries in Russian literature (wherever they might reside), he was constantly delighting in new literary territories, well beyond the boundaries of his native language and culture. He even wrote original and often very successful poetry in the language of his host country, and many of his autotranslations convey superbly the unique flavor of his Russian verse.
Although for many years his poetry could reach Russia only by underground and illegal means, his influence was such that it has been said that no one could write in a style or genre approaching his manner or on his favorite topics without being derivative.
In particular, his restatement of the myth and idea of his native city, Leningrad (St. Petersburg), has had enormous power, and has located Brodsky unambiguously among that city's literary greats, from Pushkin to Mandelstam. (by Benjamin Stolz and Michael Makin)

The Nobel Prize for Literature (1987), in honoring the poet Joseph Brodsky, honored an ancient literary tradition. In the manner of Virgil, Dante and Joyce, Brodsky has bestowed his gifts on the Russian language from afar, in exile.

Joseph Brodsky had been living in New York for almost twenty years when he died on January 28, 1996.

Ну так вот - такой поэт примчался к вам:
Это ваш слуга покорный,
Он зовется "Саша Черный"...
Почему ? Не знаю сам.
Здесь для вас связал в букет он, как цветы,
Все стихи при свете свечки,
До свиданья, человечки ! -
Надо чайник снять с плиты...

Я люблю Сашу Черного, как любят друга семьи, знакомого с детства. Добрый, насмешливый, мудрый друг. Моя матушка до сих пор цитирует его по любому поводу - так и получилось, что многие его стихи я знаю наизусть, хотя специально никогда не учила. Надеюсь, мои будущие дети не смогут избежать столь же замечательной участи. Если у вас есть дети, не лишайте их и себя доброты и чудного юмора сашичерновских рассказов и сказок ! А сейчас побывайте на "Детском острове".
Во "взрослых" стихах Саши Черного добрая улыбка становится язвительной усмешкой, искрящееся мягкое веселье - блестящим сашичерным юмором. Его ненависть к пошлости и заурядности, выраженная едким словом или фразой, - безжалостна, как хлыст. И еще в стихах и жизни Саши Черного есть то, о чем Довлатов, пусть и по иному поводу, сказал : “Печаль и страх - реакция на время. Тоска и ужас - реакция на вечность”.
В Сети существуют немногочисленные, но хорошо сделанные сайты со стихами Саши Черного. Здесь же, имея право на пристрастность, я выбрала те стихи, которые люблю с детства и которые со временем ценю все больше и больше.

Александр Михайлович Гликберг родился в Одессе. "Чтобы понять, откуда взялась в нашей поэзии столь своеобразная натура, ... надо представить всю бездну унижения, неприкаянности и уязвленного самолюбия, всю меру людского зла, с одной стороны, и человеческого добросердечия и сострадания - с другой, всю ущербность ранних лет Саши Черного, прошедших в обстановке, напоминающей наиболее мрачные страницы романов Достоевского" (А.Иванов). Уже будучи известным поэтом, в 1914 году он уходит на войну - этот страшный период длится три года. Октябрьскую революцию Саша Черный принял более чем сдержанно. С 1920 года - эмиграция : сначала в Литве, потом в Берлине, потом в Риме, а с 1924 года - в Париже.
"В 1932 году он переселился из Парижа на юг Франции - в Прованс. Здесь неожиданно оборвалась его жизнь. 5 августа, возвращаясь домой от соседа, он услышал крик "Пожар!" и сразу же устремился к месту несчастья. С его помощью пожар быстро потушили, но дома он почувствовал себя плохо и через несколько часов, после сильного сердечного припадка, скончался". (Корней Чуковский)